Я стоял у ворот, ведущих к нашей хибарке, держа тяжелый мушкет, из которого только что сбил белку, и наблюдая, как офицер в красном мундире трусит верхом от дороги ко мне.

Он цепко глянул на меня, затем на мушкет.

— Здорово я умаялся, парень. Как бы мне водицы из вашего родника?

У него было хорошее лицо — лицо сильного человека.

— Сэр, — сказал я, — вы, англичане, были моими врагами, но в глотке воды я не откажу никому. Не войдете ли?

Он покосился на дом, подозревая ловушку. Тогда я об этом не знал, но ненавидел его от души, а он сам не скрывал своих жестких суждений о колонистах.

— Бояться тут нечего, — заметил я, и в моем голосе прозвучало презрение. — Там только моя больная мать, мне надо Готовить ей ужин. — И не без гордости я поднял кверху белку.

Офицер через открытые ворота подъехал к роднику и, спешившись, принял у меня тыквенный ковш, полный воды.

— Спасибо. — Он выпил холодную воду и зачерпнул снова. — Нету на свете напитка лучше. Я знаю, что говорю, помотавшись с пересохшим горлом.

Он подметил недоумение в моих глазах. Я уставился на лошадь. Великолепное животное, но что привлекло мое внимание — это вооружение всадника. Сабля, два кавалерийских пистолета в длинных кобурах — все нормально, но у него еще были два ружья, одно — тщательно закутанное в промасленную ткань.

— В чем дело, дружок?

— Два ружья? — пробормотал я.

Он усмехнулся, не спуская взгляда с моего древнего мушкета.

— Ты редкостный стрелок, раз сумел с такой штукой снять белку.

— Мне нельзя промахиваться, — откровенно сказал я. — Кончится порох и свинец, придется нам питаться травой.

Англичанин прикончил воду в ковше и повел лошадь к желобу.

— Можно мне будет выразить почтение твоей матери? Скажешь «нет», не полезу.